Дядя, спроси ты меня в тот день: “Как дела, Сулим?”, я бы ответил:

И нарекнул бы я его таким вовсе не из-за разваливавшегося кресла, на котором с трудом засыпал после бесконечных ночных зубрежек. И даже не из-за прекрасной погоды, которым Грозный порадовал меня - нет, жара стояла такая, будто город омывается пустынями со всех сторон. И, конечно, не состоял я тогда и в обществе мертвых поэтов, чтобы радоваться каждому дню, как последнему.

В тот день я сдал экзамен по фармакологии. Точнее, пересдал с четвертого раза. Все мои однокурсники уже два месяца отдыхали дома под кондиционерами, пока я погряз в трясине книг, конспектов и, чего греха таить, ощущения своей никчемности. И в этой трясине я снова и снова ковырялся в одних и тех же мыслях: “Может не мое это было с самого начала - зубрить страшные формулы и названия, состоящие из десятка слов? Может, мне судьбой было предопределено совсем другое? Например, скажем, машины чинить? А может, картины рисовать, как Ван Гог? Или лезгинку танцевать, а?“

Ха-ха, вспомнил кое-что. Прости, что так несвязно делюсь мыслями. Я давно еще заметил, что мне трудно дается концентрироваться - память как у рыбки. Это от недосыпа и усталости, наверное.

Так вот, я же в юности своей еще увлекался письмом. В общем, однажды, когда отец рано утром разбудил меня, я сказал ему, что я - личность творческая, и пишу ночью. И сказал, чтобы он давал мне спать по утрам хотя бы немного. Дурак - сам дьявол удивился бы такой смелой тупости. Знаешь, что он мне ответил?

Смешная история? Сейчас, сидя и строча эти строки, я смеюсь. Хоть тогда мне и захотелось провалиться под землю.

И, да, ответов на те вопросы в мыслях у меня тогда не нашлось. Сил не хватало ничего знать и ничего хотеть. А сегодня сил осталось ровно на одно дело - хорошо и спокойно выспаться. Что я и сделал, вернувшись домой после обеда.

И, знаешь, я проспал целый день, и даже больше. Такое со мной впервые. Когда я проснулся, на улице уже темнело и моросило так слабо, будто Грозный еще не заслужил настоящего дождя. Я же чувствовал себя восхитительно. На душе стояла легкая тоска от погоды - прямо мечта поэта и девиц, мечтающих о поэте.

И все еще будучи ночным Чеховым, я подумал: “А не воспользоваться ли возможностью и прогуляться по лучшему Грозному в году - осеннему?”. На циферблате часов было 19:94. Надо было другие купить - но я давно к ним привык. Они напоминали мне, что не всегда все бывает на своих местах - ни справедливость, ни человек, ни время. И что иногда необходимо стоять на своем, как бы мир не пытался тебя переделать под себя. Даже если это не всегда удается.

Я накинул пальто, засунул потрепанную “Уолден” Генри Торо в кармашек, и пошел в сторону своей любимой скамейки в сквере Маяковского. По дороге я зашел в кофейню, чтобы погреться, выпив немного горячего кофе.

Сидя в уютной кафешке, где глаза обволакивал желтоватый свет ретроламп, читалось легко. Нет, не читалось - я как будто беседовал с Торо о его безрассудности и сумасшествии. Он же с терпением настоящего мудреца отвечал мне теплотой. Но кто-то начал перебивать меня, и это не был голос Генри - голос друга я узнаю из тысячи. Нет, это был детский голос за соседним столиком. Наконец, я уловил его.